Уроки вокала

С третьего курса теоретикам вдруг ввели предмет вокала.

Эта новость облетела коридоры музучилища и потрясла всех нас.

- Мы что, в самом деле будем учиться петь?

- А у нас получится?

- Это же голос надо иметь...

Собственно, каждый студент отделения теории музыки в состоянии чисто намурлыкать мелодию, но чтобы петь  оперные арии?

- Зайдите за расписанием в вокальный класс, вашим преподавателем будет Гойфман Татьяна Ивановна.

Гойфман?! Та самая Гойфман... Она еще и поет?

                                                                  ***

Это случилось, когда мы приступили к учебе на первом курсе.

Однажды, еще сидя на лекции по истории музыки, мы услышали доносящееся из коридора Адажио Альбинони. Что там такое?

Выйдя после урока из кабинета, мы сразу поняли, при чем тут траурная музыка: посреди фойе стоял цинковый гроб, украшенный цветами. Вокруг  толпились студенты, педагоги , а на возвышении сидели музыканты-струнники из местного симфонического оркестра и квартетом играли всю медленную классику подряд.

Лицо покойного выглядело бледным и одутловатым, и я не сразу опознала руководителя училищного оркестра народных инструментов. Собственно, я и видела-то его близко всего один раз: в библиотеке, когда его, как пацана, отчитывала суровая библотекарша за задержку нот и грозилась отлучить от пользования библиотекой на месяц. Тощая, смуглая, с вечной сигаретой в зубах, она олицетворяла собой неограниченную власть над всей музыкальной информацией – над книгами, нотами и клавирами, и не существовало для ее авторитета, которого она не могла бы репрессировать за просрочку нот. Невысокий очкастый учитель по фамилии Гойфман,  с венчиком кудрей вокруг большой лысины, неловко переминался с ноги на ногу, и в тот момент трудно было представить его во главе оркестра с палочкой в руке.

А еще труднее – в гробу.

                                         ***

А сейчас эта библиотекарша все пыталась поймать за руку пятилетнего мальчишку, который весело бегал вокруг гроба.

- Гришка, Гришка, иди сюда, - звала она ребенка, чтобы увести к себе, в библиотеку.

- Это его сын, - вполголоса сказала одна учительница другой.
В этот момент  печальную мелодию перекрыл душераздирающий вой – в музучилище вошла пожилая пара, и старушка с порога бросилась ко гробу с причитаниями.

- А вот и родители, с  Украины только что прилетели, - комментировали стоящие рядом.

- Значит, на родину повезут...
- А от чего он умер?
- Сердце...

- А жена-то где?

- В роддоме, как раз рожает. Похоже, ничего не знает.

- Вокалистка она, тоже здесь работает. И как она будет одна, с двумя детьми! Ох, Господи...

- Да уж, учительская зарплата  – кот наплакал...

«Безысходность сплошная», - подумала я.

Я никак не могла забыть эту панихиду и историю про бедную женщину-вокалистку с двумя детишками.

                                                                      ***

И теперь та самая Гойфман будет вести у меня вокал!

Когда я подходила к вокальному классу, воображение мое успело нарисовать худенькую печальную вдову с тихим голосом. Менее всего я рассчитывала увидеть рослую эффектную блондинку со смеющимся взглядом и прокуренным басом. Она была ярко и модно одета.

«Это и есть Гойфман? не может быть», - не поверила я.

Ее уроки вокала преобразили все наше музыкальное мышление.

- Это ты не поешь, а напеваешь!  Поди не  у костра, - низко ворчала Татьяна Ивановна, вальяжно растекаясь по креслу. – А ну, работай, дыши, пой!

Вокалистки редко обладают мощным вербальным интеллектом. Певице всегда проще показать, чем объяснить. Татьяна Ивановна вставала с кресла и сама пропевала фразу. Да как! Вместо хриплого баса, которым она разговаривала, - о чудо! - звучало великолепное колоратурное сопрано. У нее было два голоса – один для разговора, другой для пения.

Удивительно, но Татьяна Ивановна  умела из каждой из нас вытянуть певческий  голос и заставить его звучать, как удивительный инструмент. Мы сами не верили себе, однако после распевки на уроке под ее чутким руководством наши хлипкие теоретические организмы выдавали нетипично сильные звуки, вполне темброво окрашенные.

- У тебя легкое сопрано, - поставила Татьяна Ивановна диагноз Светке, - а у тебя крепкое сопрано, - это уже мне.

Почему-то она не признавала общеупотребительных  терминов  «меццо-сопрано», «контральто». У нее была собственная классификация голосов.

И мы всем курсом словно заболели пением - оперной классикой, эстрадой, фольклором. Мы брали в библиотеке оперные клавиры  и распевали все  подряд прямо с листа. На уроках сольфеджио мы часто ставили сцены  из опер Верди, Чайковского, Бизе, а также трио и квартеты. И конечно, мы разучивали романсы и арии, за женщин и за мужчин, в этом случае перенося мелодию в высокий регистр. 

Все полюбили Татьяну Ивановну, женственную, позитивную, жизнерадостную. Складывалось впечатление, что у нее весьма благополучная судьба, и при общении не чувствовалось никаких следов и признаков страшного горя, постигшего семью два года назад.

Как же ей это удалось?

                                                             ***

А вышло все примерно так.

После смерти мужа несчастная вдова с двумя малолетними детьми попала, прямо скажем, в стесненные денежные обстоятельства. От нужды она даже решила распродать всю домашнюю библиотеку, для чего разместила в газете объявление. 

И вот по объявлению к ней пожаловал один почтенный книголюб. Татьяна Ивановна пригласила интересного мужчину войти, предоставила книжные полки на изучение, затем усадила пить чай с пирожками и вареньем.

Дело кончилось тем, что вскоре этот мужчина, любитель хороших  книг,  сделал ей предложение руки и сердца.

В музыкальном кругу нашего провинциального городка, сугубо дамском, все были неприятно поражены. Музыкальные школы и училища сплошь переполнены незамужними женщинами, одна лучше другой. Такие красотки пропадают, познакомиться с положительным мужчиной никак не могут, текучка заедает. Где бы найти мужика – самая популярная и самая больная тема в этих кругах. 
А тут – представьте себе, второй раз замуж вышла, да еще с двумя детьми, да еще не выходя из дома!

Ко Самуи

2560

Маленький театр

Когда меня пригласили на спектакль Маленького театра, я не совсем поняла, что это такое, но согласилась без раздумья.
Это было в Томске, в середине 90-х. Не сытное, трудное время, зато столько интересного варилось в веселом студенческом городке.
- Зайдешь в драмтеатр со служебного входа, скажешь вахтеру "в Маленький театр", - инструктировала приятельница.
- А билеты?
- Да это бесплатно. Завтра идет Достоевский, "Бедные люди". Только не опаздывай: после семи уже не пустят.

Мы с мужем Сашей с мороза ввалились в служебное помещение и только было приготовились объясняться с вахтершей с цепким взглядом, как вдруг услышали тихий голос со стороны:
- Вы в Маленький театр? - голос принадлежал невысокому юноше в черном, с русыми кудрями и большими  ясными, немного грустными глазами.
- Да, - слегка удивились мы.
- Пойдемте со мной, - и паренек повел нас по каким-то лабиринтам, театральным задворкам, по лестницам, все выше и выше.
Наконец мы попали в огромный бутафорский цех, где царил страшный бардак: повсюду валялись грубо размалеванные фрагменты театральных декораций на стадии обновления, а также прочий реквизит, который лучше обозревать издали, чем вблизи, - шлемы, мечи, аляповатые плащи. На полу в беспорядке стояли банки с красками, разбросаны были инструменты с гвоздями и шурупами, густо воняло растворителем. Меж всем бродило, как по музею, несколько очкариков и бородачей. А еще на огромном столе в центре зала возвышалось нечто, прикрытое крупным куском материи.
- Раздевайтесь, - любезно предложил парень и указал на вешалку в углу.
- А где будет спектакль? - поинтересовались мы, расстегивая дубленки.
- Здесь, - юноша сунул нам программку и побежал встречать новеньких.

Пока ничего не предвещало ни маленьких, ни больших театров, ни Достоевского. Вконец заинтригованные, мы принялись изучать программку с небанальным и стильным дизайном. Вот действующие лица и исполнители.
Правда, у "исполнителей" были странные разнородные имена: Вареньку играла ни больше ни меньше "Юлия Борисова", а Макара Девушкина - некий Петр Алексеевич Самсонов. Звуковое оформление осуществлял Вячеслав Рязанов. Он же был "художником-оформителем", "рабочим сцены" и "главным режиссером". Что-то мне подсказывало, что это и есть тот юноша, который нас сюда привел.
И я не ошиблась: вот он появился с новой партией гостей и тут же по-хозяйски запер дверь на замок. Все на месте, никто больше сюда не попадет до конца спектакля.
А сам вытащил пару старомодных коробок, в каких раньше продавали детских кукол, и бережно вынул из них две игрушки.
Первая представляла собой обычную небольшую куклу с огромной головой, с соломенным гнездом из синтетических волос и открывающимися глазами. Все наше поколение выросло именно на таких уродцах без пола и возраста, никаких Барби.
- Это Юлия Борисова, - уважительно и очень серьезно представил странный "кукольник".
Мы молчали, с опаской глядя на не повзрослевшего "директора театра". Детский сад, штаны на лямках.
А он тем временем достал следующего "актера":
- Это Петр Алексеевич Самсонов.
"Петром Алексеевичем Самсоновым" оказался ...резиновый ежик. Да-да, тот самый, с дырочкой в правом боку.
Я оглянулась на дверь и вдруг поняла, почему она заперта.
"И чего дома не сиделось в такой мороз", - пожалела я.
- Занимайте места, - пригласил хозяин и выключил верхний свет.
В цехе померкло, лишь один фонарь тускло освещал центральный загадочный предмет. "Господин оформитель" нажал кнопку магнитофона и под проникновенную музыку приподнял материю, словно занавес, и мы увидели ...миниатюрную копию настоящей театральной сцены с профессионально выполненными уменьшенными декорациями. Интерьер дореволюционной гостиной так полно соответствовал нашим представлениям о мещанском питерском быте девятнадцатого века времен Достоевского, что мы приятно удивились. При помощи каких-то хитроумных механизмов сцена крутилась, и легким движением руки "кукольника" интерьер менялся.
А еще нас умилила кропотливая работа театрального художника по воссозданию правдоподобных обиходных мелочей: крохотные тарелки, вилки, ложки, горшки с цветами, витые ножки у кушетки, декоративные фрагменты у старинного комода, матерчатые занавесочки на окнах. Мы с восхищением разглядывали детали открывшейся перед нами минисцены и все больше преклонялись перед талантом сценографа.
Это все цветочки, дальше началось поистине волшебство.
На сцене появились знакомые "актеры", одетые в специально сшитые для них одежды. "Варенька" оказалась в розовом длинном платье согласно фасону эпохи, а на Ежика был чудесным образом натянут сюртук, - и я вдруг заметила, что больше он не походит на зверька, а приобрел убедительный вид некрасивого, скорее смешного немолодого человечка, классического титулярного советника.
Проблему передвижения "кукольник" решал просто, как любой ребенок: переставлял персонажей руками. Однако секрет заключался в том, что он продуманно выстраивал мизансцену, - участники драмы то поочередно "выходили" на передний план, то "отступали", то "подсаживались" друг к другу на софу, то пили чай, "Варенька" совершенно убедительно "шила", "Макар Девушкин" переписывал документы крохотным гусиным перышком.
Но главное чудо одухотворения состояло вот в чем. Юный "Карабас" вещал за всех: за Макара, за Вареньку и за автора, и это были абсолютно разных три голоса. Варенька говорила не просто девичьим голоском, а голосом настоящей Юлии Борисовой, как если бы та играла Вареньку. Макар изъяснялся надтреснутым голосом привыкшего к унижениям чиновника, интонируя по-мхатовски правильно. Фокус состоял в том, что уже через три минуты от начала спектакля мы не вспоминали, что перед нами старые потрепанные игрушки. Драма поруганного человеческого достоинства и трагедия унизительной бедности и безнадежной любви предстали перед немногочисленными зрителями. Это был почти гипноз.
А как органично в действо вплеталась музыка! Как музыканты, мы сразу же отметили высокое профессиональное качество звуковой дорожки, но потом просто перестали ее замечать, как и нелепость кукол... Творец одной рукой прибавлял громкость на допотопном магнитофоне, другой передвигал "актера", при этом озвучивал его...

Но вот стих и замер последний звук, поставивший точку в спектакле, "сам себе режиссер" зажег свет, усталый, глупо и счастливо улыбающийся. А мы наградили его овациями, горячими и искренними.
- А теперь попьем чай, - по-простому пригласил Слава.
И мы уселись в углу за импровизированный столик, кто на что. Слава разлил чай в разнокалиберные кружки и стаканы, насыпал баранок, завсегдатаи достали припасенное печенье с вареньем.
Как же там было душевно! Зрителями оказались чьи-то друзья, знакомые, родственники, узнавшие о Маленьком театре через сарафанное радио, то биш все свои. Несколько студентов, один бородатый кандидат технических наук из Академгородка, джазовый теоретик, пара бардов, трое художников, поэтесса - в общем, обычный любознательный и креативный томский народец.
Там же мы узнали историю Славы Рязанова.
С раннего детства он играл в студии при ТЮЗе, причем подавал большие надежды, его ценили и даже допускали до профессиональной сцены. Режиссер даже решил поставить под него "Маленького принца", вовсю шли репетиции, премьера намечалась на осень...
- А за лето я вырос, - Слава произнес слово "вырос" как "умер". - Режиссер увидел меня, чуть не заплакал, только рукой махнул и ушел. И ничего не было... Все кончилось, - Слава печально обвел нас своими огромными, в пушистых ресницах, глазами.
Но жить без театра он уже не мог, - пусть бутафором, но при театре. А потом придумал свой, маленький, театр, где он "сам себе режиссер".
- Слава, а почему именно Юлия Борисова? - задала я вопрос, который вот уже два часа теребил меня: вроде не самая попсовая артистка, да еще с такой странной манерой говорить.
- А мне она всегда очень нравилась, особенно как она произносит слова, ни с кем не спутаешь, - ответил Слава.
- А почему билеты не продаешь? Такие замечательные спектакли, - затронул животрепещущую тему хлеба насущного бард.
Славины глаза затуманились, он ничего не ответил, только покачал головой.
Я его поняла: за свои деньги люди получат право предъявлять ему претензии, типа, почему куклы такие стремные. А наш "Маленький Принц" не хотел других, это его родные с детства куклы, и он продолжал в них "играть". Это у него для души, а не на продажу.
Он всякий раз страшно волновался перед спектаклем, боялся, что никто не придет, потом нервничал, вдруг в спектакле возникнут накладки, но всякий раз все заканчивалось благодарными аплодисментами и новыми знакомствами.
Количество зрителей росло раз от разу.

Следующая пьеса, которую мы посетили, - это ни больше ни меньше "Повесть о Сонечке" Марины Цветаевой.
Ну ладно еще Достоевский. Но как можно претворить такую сложную и тонкую материю с помощью истрепанных пупсиков?
И снова нас ожидало потрясение. Могучий и разносторонний талант Славы, человека театра, не признавал границ. Действо пронеслось на одном дыхании. К тому же мы открыли для себя и комедийную сторону актерского дарования Рязанова. Сонечку он сделал крайне потешной дамой, и почтеннейшая публика много раз покатывалась со смеха. И конечно, в главной роли снова "блистала" несравненная "Юлия Борисова".

Однако больше спектаклей не было.
Сорока на хвосте принесла, что Слава поругался с вредной вахтершей, и бабка настучала на него директору, а тот запретил Маленький театр навсегда.
А еще через год мы узнали, что Слава уехал из Томска. Куда? Ну конечно, в Петербург, куда же ему еще. Поближе к Достоевскому, Гоголю, Пушкину.
Но как же я  благодарна судьбе за то, что в нашей жизни промелькнуло такое чудо, как Маленький театр.